В Бабьем Яру нацисты убили 33 771 еврея. Борьба за память о них по-прежнему важна

29 и 30 сентября 1941 года нацисты расстреляли 33 771 еврея в Бабьем Яру — овраге на окраине Киева, ставшем одним из главных мест Холокоста в Восточной Европе. Мы знаем это число, потому что его зафиксировали сами убийцы.

Евреям Киева приказали явиться с документами, деньгами, ценностями и тёплой одеждой. Многие верили, что их переселяют. Вместо этого их погнали к оврагу, заставили раздеться и расстреляли. За два дня была уничтожена большая часть еврейского населения, ещё остававшегося в оккупированном городе. Нацистам не составило труда определить, кто их жертвы. Это были евреи.

После войны этот факт становился для Советского Союза всё более неудобным.

На официальном языке памяти убитые евреи превратились в «мирных советских граждан». Формально это не было ложью: киевские евреи действительно были советскими гражданами. Но из формулировки исчезло то, без чего само преступление невозможно понять: их убили за то, что они были евреями.

В этом — урок политики памяти, выходящий далеко за пределы Советского Союза. Чтобы исказить историю, её не обязательно отрицать. Иногда событие остаётся, число остаётся, даже место остаётся. Меняется лишь имя жертвы.

Спустя восемьдесят пять лет после Бабьего Яра это различие снова имеет значение. Более того, оно звучит как предостережение. Универсальную память нельзя построить, обезличив её жертв. Она должна начинаться с ответа на вопрос: кого убили, кто убил и за что.

Убивали не только евреев

После сентября 1941 года Бабий Яр не перестал быть местом казней. В годы немецкой оккупации там убивали также ромов, советских военнопленных, пациентов психиатрической больницы и других мирных жителей. Общее число жертв обычно оценивается примерно в 100 тысяч человек. Все они — часть истории этого места.

Но помнить обо всех жертвах не значит размывать последовательность преступлений. Акция 29–30 сентября была организована именно для уничтожения евреев Киева и стала одним из крупнейших единовременных массовых убийств того, что сегодня часто называют «Холокостом от пуль».

Советская власть документировала нацистские злодеяния и судила военных преступников. Она не отрицала того, что произошло в Бабьем Яру. Её метод был тоньше.

Формула «мирные советские граждане» вписывалась в более широкий нарратив, в котором война вспоминалась прежде всего как общее страдание и общая победа советского народа. Специфически еврейскому опыту нацистского уничтожения в нём было тесно. Жертвам нашлось место в публичной памяти, но причина, по которой они стали жертвами, из неё была изъята.

Похожая трансформация произошла и с самим местом. Овраг постепенно засыпали, туда намывали промышленные отходы, а дороги, парки и городская застройка изменили ландшафт до неузнаваемости.

И всё же память продолжала жить вне официальных институтов. Помнили выжившие. Семьи хранили фотографии и письма. Люди приходили к оврагу. Писатели, музыканты и простые граждане сохраняли знание, у которого не было достойного публичного памятника.

Поэт, вернувший запретное слово

Одним из них был поэт Евгений Евтушенко. Не он создал память о том, что случилось с евреями в Бабьем Яру. Но в 1961 году он дал ей голос, который услышала вся страна.

Летом 1961 года Евтушенко побывал в Бабьем Яру. Его поразило не только отсутствие достойного мемориала, но и обыденная заброшенность этого места. Почти ничто не говорило посетителю, что здесь произошло одно из крупнейших массовых убийств Холокоста.

Ответом стало стихотворение «Бабий Яр», опубликованное в «Литературной газете» 19 сентября 1961 года. Его первая строка — о том, что над Бабьим Яром нет памятников, — звучала так сильно потому, что была буквальной правдой. Но главный вызов заключался в том, что следовало дальше.

Евтушенко вписал расстрел в историю антисемитизма. Его лирический герой отождествляет себя с Дрейфусом, с ребёнком, попавшим в погром, с Анной Франк и с евреями, убитыми в Бабьем Яру.

Евтушенко не был евреем. В этом и состояла часть значимости его поступка. Русский поэт публично отверг представление о том, что еврейское страдание — дело одних лишь евреев.

Реакция последовала незамедлительно. Стихотворение разошлось по всей стране и вызвало спор, вышедший далеко за пределы литературы. Критики обвиняли Евтушенко в том, что он выделяет страдания евреев в ущерб русским, украинцам и другим народам СССР.

Это обвинение обнажило именно то, против чего было направлено стихотворение. Сказать, что евреев убивали как евреев, означало, в глазах критиков, умалить всех остальных. Этот аргумент оказался на редкость живучим.

Шостакович кладёт стихи на музыку

Дмитрий Шостакович прочитал стихотворение и решил положить его на музыку. Замысел, начавшийся с «Бабьего Яра», вырос в Тринадцатую симфонию, законченную в 1962 году. Шостакович добавил ещё четыре стихотворения Евтушенко, и произведение превратилось в более широкое размышление о страхе, конформизме, повседневном унижении и компромиссах, которых требует авторитарное общество.

Еврейская тема не была для него новой. В 1948 году, в разгар сталинского наступления на еврейскую культуру, он написал вокальный цикл «Из еврейской народной поэзии», который смог впервые прозвучать публично лишь после смерти Сталина.

Тринадцатая симфония была иной по масштабу и заметности. Стихотворение можно было вырезать из газеты и хранить между страницами книги, переписать для себя или прочитать дома. Симфония для солиста-баса, мужского хора и большого оркестра превращала эти слова в коллективное переживание.

Политическая атмосфера вокруг произведения была напряжённой. Никита Хрущёв обрушился на Евтушенко за трактовку Бабьего Яра, возражая против акцента на еврейских жертвах. Давление продолжилось и после премьеры.

Впоследствии Евтушенко изменил некоторые фрагменты стихотворения. В новых строках прямо говорилось о русских и украинцах, лежащих в Бабьем Яру рядом с евреями, а акцент смещался в сторону общей борьбы советского народа с фашизмом.

Шостакович поначалу противился изменениям. Для последующих исполнений он согласился заменить восемь строк на исправленный текст Евтушенко, но в авторской рукописи композитора сохранилась первоначальная версия.

Глядя назад из безопасного далёка, легко поделить людей, живших при диктатуре, на героев и коллаборационистов. Реальные судьбы устроены сложнее. Ни Евтушенко, ни Шостаковича не нужно причислять к лику святых. Оба работали внутри советской системы. Оба шли с ней на компромиссы.

Но ни один из них не отказался от главного. Евтушенко не отрёкся от «Бабьего Яра». Шостакович не убрал его из своей симфонии.

Мужество при авторитарном режиме не всегда принимает форму бескомпромиссного жеста. Иногда оно состоит в том, чтобы сохранить достаточно правды — столько, чтобы она пережила оказанное на неё давление.

Помнить чужих мёртвых

Есть и ещё одна причина вспомнить сегодня о Евтушенко и Шостаковиче. Ни тот, ни другой не были евреями.

К антисемитизму часто относятся так, будто это прежде всего внутренняя проблема евреев. От еврейских организаций ждут, что они будут против него протестовать. Еврейские историки его документируют. Еврейские семьи хранят память о его жертвах. А затем евреев просят объяснить всем остальным, почему это важно.

Евтушенко и Шостакович переступили эту границу.

Поэт мог бы приехать в Бабий Яр, ужаснуться и пойти дальше. Композитор мог бы восхищаться стихотворением про себя, не связывая своё имя и репутацию с произведением, которое неизбежно привлечёт внимание властей. Они предпочли сделать свою солидарность публичной.

Их выбор отвечает на вопрос, выходящий далеко за пределы Бабьего Яра: какую ответственность мы несём, когда преследуют не «наших»?

Поэтому для советских евреев значение «Бабьего Яра» и Тринадцатой симфонии было больше, чем значение каждого из этих произведений в отдельности. Две центральные фигуры русской культуры заявили, что еврейская память не должна оставаться только в еврейских домах. Она принадлежит всему обществу.

Когда универсализм превращается в стирание

Хочется думать, что современная культура памяти сделала старую советскую борьбу вокруг Бабьего Яра неактуальной. Это не так.

Словарь сменился, но искушение осталось прежним. Идентичность жертв признают, когда это соответствует господствующему политическому нарративу, и считают неудобной, когда не соответствует. Историческую конкретность по-прежнему можно отмести как попытку добиться особого отношения. Универсальный язык по-прежнему можно использовать не для того, чтобы расширить память, а для того, чтобы вычистить из неё неудобные факты.

Это не значит, что страдания евреев следует ставить выше страданий других.

Ромов, убитых в Бабьем Яру, нужно помнить как ромов. Советских военнопленных — в тех обстоятельствах, в которых они погибли. Пациенты психиатрической больницы, убитые нацистами, не должны растворяться в абстрактной общей цифре. Как не должны растворяться в ней и 33 771 еврей, убитый 29 и 30 сентября 1941 года.

Достоинство разных жертв не конкурирует между собой. Равенство не требует анонимности.

Поэтому язык музеев, школьных учебников, публичных церемоний и памятников имеет значение. Мемориал может содержать точные даты и впечатляющие цифры — и при этом обходить самый важный исторический вопрос: кем были эти люди?

Советский памятник, открытый наконец в Бабьем Яру 2 июля 1976 года, был посвящён советским гражданам, военнопленным солдатам и офицерам Советской армии, расстрелянным здесь немецкими фашистами. Евреи в посвящении не упоминались.

Лишь 29 сентября 1991 года — через полвека после расстрела, когда советская эпоха подходила к концу, — был открыт памятник в форме меноры в память о еврейских жертвах Бабьего Яра. Понадобилось 50 лет, чтобы их идентичность получила явное место в мемориальном пространстве.

Три сентябрьские годовщины

В этом месяце сошлись три годовщины, которые на первый взгляд принадлежат разным историям.

85 лет назад в Бабьем Яру были расстреляны евреи Киева. 19 сентября исполнилось 65 лет со дня публикации стихотворения Евтушенко. 25 сентября — 120 лет со дня рождения Шостаковича. Но вместе они складываются в последовательность.

Сначала было убийство. Затем — политическая культура, которая признавала погибших, но затушёвывала, почему столь многие из них были убиты. Затем — поэт и композитор, каждый по-своему противостоявшие этому замалчиванию.

Их историю не стоит упрощать до сюжета о героических художниках, бросивших вызов злому государству. Она интереснее.

Оба были сложными людьми. Оба шли на компромиссы. Обоим приходилось рассчитывать, что можно сказать, опубликовать или исполнить. И всё же в определённый момент каждый из них решил, что страдания людей, не принадлежавших к его собственной общности, стали его делом. В этом выборе есть что-то важное и для нашего времени.

Политическая память склонна начинать с урока. Она спрашивает, что прошлое доказывает о настоящем, какое дело оно поддерживает, какую нацию оправдывает или какую идеологию осуждает. Сами жертвы при этом могут исчезнуть удивительно быстро.

Бабий Яр подсказывает иной порядок. Начать с человека, которого убили. Сказать, кем он был. Сказать, почему он был обречён на смерть. Не поддаваться соблазну сразу превратить отдельную жизнь в иллюстрацию к чужому политическому аргументу. Только тогда память может стать по-настоящему универсальной.

Евтушенко и Шостакович понимали это — несовершенно, но мужественно — в стране, где официальный язык памяти подталкивал их к обратному.

Спустя восемьдесят пять лет после Бабьего Яра мы всё ещё спорим о том, как помнить погибших. Давайте хотя бы начнём с того, чтобы позволить им остаться теми, кем они были.